moris_levran (moris_levran) wrote,
moris_levran
moris_levran

Category:

«Смерть замечательных людей. Сделано в СССР». Глава из книги

Лев Ландау. Гений неординарности


Имя: Лев
Отчество: Давидович
Фамилия: Ландау
Прозвище: «Дау»
Родился: 9 (22) января 1908 года
Умер: 1 апреля 1968 года

Диагноз при поступлении: перелом основания и свода черепа, множественные ушибы головного мозга, отек и острое набухание головного мозга, ушиблено-рваная рана лобно-височной области, сдавление грудной клетки, множественный перелом ребер (4 ребра справа, 3 ребра слева) с повреждением левого легкого, левосторонний гемопневмоторакс, перелом костей таза, забрюшинная гематома, травматический шок, осложненный массивной кровопотерей.

Причина смерти: тромбоэмболия легочной артерии и синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания (ДВС-синдром) как осложнение операции по поводу спаек брюшины и кишечника, полиорганная недостаточность.

История Льва Ландау полна трагизма и противоречий. Великий физик, испортивший отношения с огромным количеством коллег, обладавший таким талантом и гениальностью, что практически все они объединились для его спасения, когда Дау попал в беду. И сформировать однозначное отношение к нобелевскому лауреату по физике 1962 года практически невозможно. Единственное, что нельзя, — относиться к нему абсолютно нейтрально. Слишком ярок, слишком неординарен.

Anamnesis vitae

Давид и Любовь Ландау
Наш герой родился в Баку в семье двух неординарных евреев. Отец, Давид Львович Ландау, был инженером-нефтяником и нефтяником-ученым, автором статьи «Способ тушения горящего нефтяного фонтана». Мать, Любовь Вениаминовна Гаркави, была ученым-фармакологом и токсикологом, автором статей о дигиталисе, об иммунитете жаб к собственному яду, а также учебника по экспериментальной фармакологии.

Младший ребенок в семье рано проявил свою гениальность. Дифференцировать он научился в 12, интегрировать в 13. Поступил в 14 в Бакинский университет, сразу на два факультета — на физмат и на химфак, в 16 лет за особые заслуги переведен в Ленинград. В 19 лет стал аспирантом в Ленинградском физтехе — и в том же возрасте сделал свои первые работы, которые заставили говорить о нем весь мир. В частности, Дау (наш герой терпеть не мог свое имя Лев) ввел понятие матрицы плотности, ставшее основополагающим в квантовой статистике.

В 1929 году, в возрасте 21 года, Ландау отправили от Наркомата просвещения в командировку для продолжения образования в Германию. Там он общался с Эйнштейном, Борном, Гейзенбергом, Вигнером, Дираком и учился у Бора, которого считал единственным своим учителем. Кроме того, он познакомился с Капицей, с которым позднее будет работать. Под руководством Бора Ландау написал важнейшую работу о диамагнетизме электронного газа, которая сделала его всемирно знаменитым.

В 1930 году Ландау уже был звездой научного мира и вел себя как звезда, давал интервью (правда, в основном студенческим газетам), сообщая иногда очень важные вещи, а иногда — откровенно эпатажные. Например, его пассаж о гуманитарных науках: «... после революции на гуманитарные науки не обращали должного внимания, отдавая предпочтение техническим наукам. Это было абсолютно необходимо, но теперь — другое дело. Лично я считаю, что сейчас слишком много средств тратится на псевдонауки, как, например, историю литературы, историю искусства, философию и др. Но что же делать. Разве не главное то, что мы имеем возможность наслаждаться хорошей литературой и искусством. Литературные, историко-искусствоведческие и метафизические безделушки ни для кого не представляют ценности, кроме идиотов, занимающихся ими. Кто поверит, что науку можно построить только на словах».

В 1931 году Дау уже в статусе мировой знаменитости (в 23-то года!) вернулся в Ленинград. Еще до отъезда Ландау, мягко скажем, не ладил с руководителем ФТИ Абрамом Иоффе, постоянно отпускал ему уничижительные реплики («вы не физик, вы талмудист» и тому подобное), и, как только пришло хорошее предложение с переездом в другой научный центр — в тогдашнюю столицу Украинской ССР (до 1934 года) Харьков, он сразу же согласился возглавить теоретический отдел Украинского физико-технического института (УФТИ). Именно там была сформирована знаменитая школа Ландау, именно там сформировался знаменитый теорминимум Ландау из девяти экзаменов. Счастливчики, сдавшие его, считались учениками Дау (существовал даже официальный список таких учеников). Именно в Харькове начался знаменитый Ландафшиц — «Курс теоретической физики» в 10 томах под авторством Ландау и второго из сдавших теорминимум — Евгения Михайловича Лифшица. Впрочем, и тут характер Дау дал себя знать — не поладив с одним из первых своих учеников, Леонидом Пятигорским, он вычеркнул его и из списков сдавших теорминимум (точнее — не включил позднее, когда составлял), и из соавторов первого тома Ландафшица, хотя Пятигорский написал большую его часть. «Отлучил от церкви».

Петр Капица
В 1937 году Ландау переезжает в Москву — к отстроившему свой персональный институт Петру Леонидовичу Капице. Там уже вовсю шли работы по жидкому гелию, и хороший теоретик (а лучше — гениальный, как Дау) был очень нужен.

1938 год стал очень важным, если не переломным, в истории физической науки. 8 января 1938 года в Nature выходит статья Капицы «Вязкость жидкого гелия при температурах ниже лямбда-точки». В ней мир был извещен об открытии сверхтекучести гелия-4: способности жидкого гелия течь без вязкости. Благодаря этому жидкий гелий мог протекать сквозь любой капилляр, «выбираться» по стенкам сосуда — при этом, если вращать ротор внутри сверхтекучего гелия, ротор встречал сопротивление — как будто бы вязкость есть. Нужно было объяснить наблюдаемое. Естественно, Капица поделился с сотрудником всеми данными еще до публикации. Однако Ландау на время пришлось позабыть о работе: в апреле 1938 года его арестовывают по обвинению в шпионаже в пользу Германии.

Фотография из дела Ландау
Капица мгновенно начал борьбу за освобождение своего сотрудника: он не боялся писать Сталину лично.

В день ареста в Кремль уходит письмо:
«Товарищ Сталин!

Сегодня утром арестовали научного сотрудника Института Л. Д. Ландау. Несмотря на свои 29 лет, он вместе с Фоком — самые крупные физики-теоретики у нас в Союзе. Его работы по магнетизму и по квантовой теории часто цитируются как в нашей, так и в заграничной научной литературе. Только в прошлом году он опубликовал одну замечательную работу, где первый указал на новый источник энергии звездного лучеиспускания. Этой работой дается возможное решение: „почему энергия Солнца и звезд не уменьшается заметно со временем и до сих пор не истощилась“. Большое будущее этих идей Ландау признают Бор и другие ведущие ученые.

Нет сомнения, что утрата Ландау как ученого для нашего института, как и для советской, так и для мировой науки, не пройдет незаметно и будет сильно чувствоваться. Конечно, ученость и талантливость, как бы велики они ни были, не дают право человеку нарушать законы своей страны, и, если Ландау виноват, он должен ответить. Но я очень прошу Вас, ввиду его исключительной талантливости, дать соответствующие указания, чтобы к его делу отнеслись очень внимательно. Также, мне кажется, следует учесть характер Ландау, который, попросту говоря, скверный. Он задира и забияка, любит искать у других ошибки и когда находит их, в особенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинает непочтительно дразнить. Этим он нажил много врагов.

У нас в институте с ним было нелегко, хотя он поддавался уговорам и становился лучше. Я прощал ему выходки ввиду его исключительной даровитости. Но при всех своих недостатках в характере мне очень трудно поверить, что Ландау был способен на что-нибудь нечестное.

Ландау молод, ему представляется еще многое сделать в науке. Никто, как другой ученый, обо всем этом написать не может, поэтому я и пишу Вам».

Сталин не ответил, но Капица не унялся и подключил Бора, который тоже написал письмо Сталину с фразой: «Я не могу представить себе, чтобы проф. Ландау, голова которого занята только мыслями о теоретической физике, мог совершить что-либо такое, что оправдывало бы его арест».

Но только через год после ареста еще одно письмо Капицы, на сей раз к Берии, возымело действие:
«26 апреля 1939 года

Прошу освободить из-под ареста арестованного профессора физики Льва Давидовича Ландау под мое личное поручительство.

Ручаюсь перед НКВД в том, что Ландау не будет вести какой-либо контрреволюционной деятельности против советской власти в моем институте, и я приму все зависящие от меня меры к тому, чтобы он и вне института никакой контрреволюционной работы не вел. В случае, если я замечу со стороны Ландау какие-либо высказывания, направленные во вред советской власти, то немедленно сообщу об этом органам НКВД.

П. Капица».

Удивительно, но Ландау вышел (уголовное дело против него формально будет прекращено только в 1990 году) и продолжил занятия по объяснению сверхтекучести.

В 1938 году, пока Ландау был в тюрьме, Ласло Тисса предположил, что жидкий гелий в действительности представляет собой вырожденный идеальный бозе-газ, а атомы, находящиеся в основном состоянии, движутся через жидкость без трения. Ландау в своей работе 1941 года показал несостоятельность работы Тисса и предложил свою теорию — существования двух компонент в жидком гелии, двух типов квазичастиц: фононов, описывающих относительно нормальное прямолинейное распространение звуковых волн при малых значениях импульса и энергии, и «ротонов», описывающих вращательное распространение волн. По мнению Ландау, все экспериментальные проявления сверхтекучести представляют собой различные вклады фононов и ротонов, а также их взаимодействие.

По словам Ландау, жидкий гелий можно рассматривать как «нормальную» компоненту, погруженную в сверхтекучий «фон». В итоге в экспериментах по вытеканию гелия в узкий капилляр сверхтекучая компонента течет, в то время как фононы и ротоны сталкиваются со стенками, которые удерживают их. А вот в случае с ротором, вращающимся в жидком гелии, вклад сверхтекучей компоненты ничтожно мал.

При этом теория Ландау опиралась на совершенно новый математический аппарат, который в итоге и привел Льва Давидовича к Нобелевской премии 1962 года. Кстати, очень интересно было бы посмотреть, как бы вел себя «хулиган» Ландау во время церемонии вручения премии? Сказал бы какую-то дерзость королю или коллегам? Высказал бы мнение о том, что литература, за которую тоже вручают премии, недостойна научного изучения?

Говорить о Ландау как о человеке очень сложно. Характер нашего героя был не просто «не сахарным», а просто ужасным (даже Капица, который тоже был не подарок и согласно легенде мог себе позволить послать на три буквы Лаврентия Берию, упирает на этот факт в письме Сталину). Может быть, именно из-за общего фона те немногочисленные люди, к которым Ландау относился по-человечески, воспринимали это как чудо и считали Дау человеком потрясающих душевных качеств. Дополнительным штрихом будут отношения Ландау с женщинами (многочисленными) и странный брак с Корой, перед которым будущие супруги договаривались, что не будут ревновать, но далеко не факт, что Кора хорошо понимала, о чем она договаривается.

При этом афористичность Дау вошла в научный фольклор, и многие его фразочки до сих пор ходят среди российских ученых (кстати, само слово «ученый» Дау ненавидел и говорил, что «учеными бывают собаки, и то после того, как их научат. Мы — научные работники!»). При этом Ландау искренне считал, что главная обязанность человека — быть счастливым. И даже построил свою «формулу счастья».

В любом случае — что было, то было. И гений, и «злодейство». И в любом случае все это продлилось не очень долго. В 1962 году научный путь Ландау завершился — за шесть лет до физической смерти.

Процитируем книгу Майи Бессараб «Так говорил Ландау»:
«В воскресенье, 7 января 1962 года была страшная гололедица. Накануне шел дождь, к утру подморозило, и весь город превратился в сплошной каток.

Часов около десяти утра к двери Ландау подъехала „Волга“, за рулем физик — Владимир Судаков, с ним его жена Вера. Дау собрался в Дубну, ему надо было встретиться с друзьями. Но главная причина поездки заключалась в том, что ему хотелось поговорить с Семеном Герштейном, от которого ушла жена и который очень тяжело переживал все это [к своим ученикам Дау относился очень нежно и заботился о них очень сильно. — Прим. авт.]. Я пришла минут через десять после того, как Дау уехал, и сказала Коре, что еле добралась до их дома: всё покрыто льдом. Дау мог этого не заметить, но вот почему водитель не отменил поездку — непонятно.

На Дмитровском шоссе машина Судакова начала обгонять стоявший на остановке автобус. Навстречу шел грузовик. Судаков испугался и резко затормозил. Машину крутануло, потеряв управление, она завертелась на льду, как хоккейная шайба. Грузовик ударил намертво, коротким, страшной силы ударом, и весь этот удар пришелся на Дау, прижатого силой инерции к стеклу.

„Когда кончилось это безумное скольжение, — рассказывала впоследствии Вера Судакова, — я подумала: слава богу, обошлось, и в эту секунду на меня упал Дау“.
Начало Дмитровского шоссе. Столкнувшиеся машины. Из виска и уха мертвенно-бледного пассажира „Волги“ сочится кровь. Скорая прибыла к месту аварии через несколько минут. Врач с ужасом увидел, что человек из толпы прикладывает к голове раненого снег.

В 11:10 пострадавший доставлен в 50-ю больницу Тимирязевского района Москвы. Он был без признаков жизни. Первая запись в истории болезни: „Множественные ушибы мозга, ушибленно-рваная рана в лобно-височной области, перелом свода и основания черепа, сдавлена грудная клетка, повреждено легкое, сломано семь ребер, перелом таза. Шок“».

Бессараб не очень точно воспроизводит диагноз при поступлении. Вот так формулировался полный диагноз: «Перелом основания и свода черепа, множественные ушибы головного мозга, отек и острое набухание головного мозга, ушиблено-рваная рана лобно-височной области, сдавление грудной клетки, множественный перелом ребер (4 ребра справа, 3 ребра слева) с повреждением левого легкого, левосторонний гемопневмоторакс, перелом костей таза, забрюшинная гематома, травматический шок, осложненный острой массивной кровопотерей».

Собравшиеся по звонку лучшие врачи сочли травмы несовместимыми с жизнью, однако борьбу за великого ученого все-таки начали. В 16 часов в больницу для консультации вызвали нейрохирурга Сергея Николаевича Федорова из НИИ нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко. Про него ходили легенды, что он способен вытащить с того света мертвеца. Это умение оказалось весьма кстати.

Вот как пишет о первых днях лечения Д. Данин:
«День несчастья. Первый консилиум. Угроза отека мозга. Применяются все обычные меры. Но возникает идея — испробовать специальный препарат, который можно достать в Чехословакии и Англии. Капица немедленно посылает три телеграммы старым друзьям-ученым: известному физику Блеккету — в Лондон; ассистенту знаменитого Ланжевена французу Бикару — в Париж; семье Нильса Бора — в Копенгаген. Капица не адресовался к самому Бору, чтобы не огорчать 77-летнего старика — учителя Ландау. Но на следующий день пришла от него короткая телеграмма с сообщением о высылке лекарства. <...> А Бикар позвонил в Прагу своему знакомому <...> Немецу. Немец связался с академиком Шормом, и Шорм послал необходимый препарат. Но еще раньше помощь пришла из Англии. Правда, телеграмма не застала Блеккета в Лондоне. Однако ее тотчас переслали Джону Кокрофту, выдающемуся атомщику Англии, и тот без промедления стал предпринимать все, что нужно. А тем временем Евгений Лифшиц позвонил оксфордскому научному издателю Максвеллу — нашему другу, издавшему в Англии всю многотомную „Теоретическую физику“ Ландау и Лифшица. Усилия Кокрофта и Максвелла соединились, и Ту-104 был задержан на час в аэропорту Лондона, дабы успеть захватить посылки для Москвы с коротким адресом — „мистеру Ландау“ <...>. Однако в действительности спасла Ландау от смертельно опасного отека в первый день ампула препарата, которую разыскал академик Владимир Александрович Энгельгардт. Он и академик Николай Николаевич Семенов решили еще в воскресенье 7 января предпринять попытки немедленно синтезировать препарат и стерилизовать его, но, к счастью, выход был найден более простой: ученики Энгельгардта нашли готовую ампулу в Ленинграде. Она попала в руки врачей раньше максвелловской».
Из Института полиомиелита привезли аппарат искусственного дыхания — чуть ли не единственный в стране, потом доставили еще два аппарата из Швеции. Это было очень важно, поскольку, по словам Федорова, «больные только с переломами ребер погибают в 90% случаев от того, что им невыносимо больно дышать, они не могут дышать».

Состояние долгое время оставалось критическим. Пишут о трех или четырех клинических смертях (хотя не все лечащие врачи Дау в своих воспоминаниях с этим согласны). Ландау 40 дней провел в коме, потом очень короткое время находился в вегетативном состоянии сознания (когда появляется только цикл «сон-бодрствование», но отсутствует какая-либо обратная связь с миром), затем начал следить глазами, а после заговорил. Пока он был в коме, ему выполнялась диагностическая трепанация вблизи зоны Брока — участка мозга, ответственного за возможность членораздельной речи. Почти сразу после пробуждения из комы заключение о здоровье физика делал даже выдающийся нейробиолог и нейрохирург (автор картирования моторной и сенсорной коры) Уайлдер Пенфилд. Это заключение сохранилось:

Уайлдер Пенфилд
«Семь недель назад серьезная автомобильная авария. Перелом таза и ребер. Рентгеновское исследование обнаруживает двусторонний перелом черепа и оперативное трепанационное отверстие в левом средне-фронтальном положении около 5 см перед центральной извилиной. В течение 24 часов больной находился в децеребрационной ригидности. Затем это исчезло. Он продолжал оставаться без сознания, и его жизнь была спасена только благодаря героическому уходу и лечению. Постепенно начали развиваться в левой руке непроизвольные движения типа базальных ганглиев. Результаты осмотра: движение глаз хорошо координировано. Когда его жена заговорила с ним, он кивнул и затем посмотрел на меня, фиксируя свой взгляд. Когда профессор Лифшиц попросил его показать свои зубы, он сделал быстрое движение, которое я истолковал как ответ. Это было с левой стороны рта и не похоже на то подергивание, которое я наблюдал время от времени в этом месте. Я сделал бы вывод, что отсутствие контакта не следует относить за счет афазии. Это подтверждается и тем фактом, что профессор Егоров при трепанации вблизи зоны Брока в левом полушарии не нашел отклонений от нормы... Рассеянное повреждение мозга, вызванное, несомненно, мелкими ушибами глубоко в мозгу, вполне может нарушать центрэнцефалическую проводимость субкортикальных узлов. В настоящее время нет признаков повышения внутричерепного давления. Я делаю вывод, что консервативная терапия, примененная в случае профессора Ландау, была правильной. Ничего больше сделать нельзя было. Прогноз очень затруднителен. Сейчас больному лучше. Если улучшения будут продолжаться, он приобретет, как я полагаю, способность говорить. Но я опасаюсь, что нарушение двигательной способности правой руки сохранится постоянно. Похоже, что непроизвольные движения левой руки будут продолжаться, но, как ни странно, он может в настоящее время до некоторой степени контролировать движение как правой, так и левой руки, что свидетельствует о некотором улучшении в этой области. Я советую в лечении применить принцип „secundum artem“ [„по всем правилам искусства“. — Прим. авт.]. Со временем физиотерапия и терпеливый уход в нормальном окружении дома».
После стабилизации Ландау встал другой вопрос — сможет ли он вернуться к научной работе, осталось ли после травмы что-то от Того Самого Дау? Снова консилиумы и тесты, которые и без того едкий Ландау ненавидел. Он «послал» даже великого нейропсихолога Александра Лурию, который пришел к нему со своими тестами. Физики «направляли» к нему медиков, чтобы он им написал формулы из квантовой механики, понимая, что если об этом спросит Капица или Лифшиц — Дау точно обидится на всю жизнь.

Впрочем, к сожалению, авария не прошла бесследно для личности и сознания Ландау. Вот что пишет нейрореабилитолог Владимир Найдин, работавший в 1962–1963 годах, в главе «Античные руины» книги «Прикосновение к чуду», где он уже самим названием главы говорит о состоянии великого физика:
«Я вынужден так назвать главу о знаменитом ученом, потому что после тяжелой травмы мало что осталось от прежнего великого Дау — как звали его друзья. Но все-таки это были античные руины. Они таили в себе красоту и величие исчезнувшего мира. Кстати, это выражение придумали музыканты, говоря о знаменитом скрипаче (Менухине), который и в глубокой старости сохранил и свой почерк, и мастерство. И по ним можно было представить, как он был блестящ и неповторим в прежние годы.

Так и Ландау. По словам близко его знавших людей, а это были тоже непростые и не менее знаменитые люди — П. Л. Капица, И. П. Тамм, Я. Б. Зельдович, Ю. Б. Харитон, — Ландау был ярчайшей личностью, звездой первой величины. И даже то, увы, немногое, что осталось от прежнего человека, было значительным и тоже неповторимым.

[...]

Как-то спросил: „Сколько времени я болен?“ — „Почти год!“ — „Жаль. Год выпал из научной жизни. Теоретическая физика — молодая наука. Нет, не в смысле молодости науки, а в молодости самих физиков. Если до 35 лет ничего существенного не придумаешь, то после — подавно“. Помолчал. Потом: „Я, пожалуй, приятное исключение“. Заулыбался. „Боюсь все-таки, что не смогу придумать что-нибудь нетривиальное. Например, Эйнштейн в старости написал работу вместе с Подольским, так эту вещь называли работой Подольского, так как все знали, что Подольский дурак...“

Потом часто повторял, что потерял год и произошло сильное „сжатие времени“. „Знаю, что болел около года, а думаю, с моей точки зрения, что заболел только вчера“. По словам друзей, оборот мысли, типичный для Ландау, так же, как и постоянные рассуждения о „перекресте“.

„Перекрест“ — это его рассуждение о том, что память не должна восстановиться раньше, чем исчезнет боль в ноге. Иначе боль будет запоминаться и тяжелей переноситься. „Самое главное, чтобы шло одновременно — уменьшалась боль и улучшалась память, обязательно одновременно“».

Ландау начал сутяжничать, что тоже надо отнести к последствиям травмы мозга. Так, например, всех глубоко поразило требование к Евгению Лифшицу вернуть какую-то часть полученной ими двойной Ленинской премии (Лифшиц на самом деле потратил почти всю свою долю на лечение Ландау)...

В ноябре 1962 года Ландау была присуждена Нобелевская премия по физике. Журнал Life не преминул опубликовать статью с громким заголовком «Нобелевская премия после смерти» (напомним, что по своему статуту премия только пожизненная).

Всего Дау выдвигали на премию 21 раз с 1954 года. Номинаторы: Бор (точнее — оба, и Нильс, и Оге), Гейзенберг, Паули, Розенфельд... Кстати, что характерно, только два советских ученых номинировали физика — Михаил Леонтович и Лев Арцимович.

В год присуждения премии сам Ландау был аутсайдером — если считать по количеству номинаций: всего две. Столько же, кстати, получил Евгений Константинович Завойский, первооткрыватель электронного парамагнитного резонанса. Для сравнения: астрофизик Ганс Бете (премия 1967 года) — девять номинаций, теоретик Ричард Фейнман (премия 1965 года) — семь номинаций, создатель мазера Чарльз Таунс (премия 1964 года) — восемь. А ведь еще были Джеймс ван Аллен, Юджин Вигнер, Шатьендранат Бозе, в честь которого названы бозоны... Но выбор Нобелевского комитета пал на Ландау (к слову, сам Ландау номинировал на премию всего один раз — Капицу, но первооткрыватель сверхтекучести получит свою премию только через сорок лет после открытия и через десять лет после смерти человека, давшего ей объяснение).

10 декабря состоялась необычная, уникальная для Нобелевского комитета церемония: медаль, диплом и чек вручали Ландау в больнице. Он принял посла Швеции в СССР Рольфа Сульмана не в палате, а в зале, куда физик вышел сам, опираясь на палку.

Сульман сказал: «Нобелевский комитет очень сожалеет, что вы, господин Ландау, не смогли приехать в Стокгольм и получить эту награду лично из рук короля. Ради этого случая допускается отступление от существующих правил».

Ландау ответил: «Благодарю вас, господин посол. Прошу передать мою глубочайшую благодарность Нобелевскому комитету, а также наилучшие пожелания Его Величеству, королю Швеции. Надеюсь посетить вашу замечательную столицу, как только выздоровлю». А потом пошел в палату и долго спал: он очень устал.
Anamnesis morbi
Увы, выздороветь Ландау так и не удалось. Все шесть лет он страдал от болей в животе, после прогулки зимой 1964 года и обморожения начались боли в ноге — следствие тромбоза глубоких вен. Природу этих болей тоже активно обсуждали — есть ли они на самом деле или это игра поврежденного мозга Ландау. Увы, правду удалось выяснить только перед смертью.

Последний врач нашего героя, Кирилл Симонян, ученик знаменитого академика-хирурга Сергея Юдина, считал, что причиной болей в животе стали спайки, возникшие вследствие гематомы в забрюшинной области. И их можно устранить полостной операцией. Но, как это часто бывает с «важными» пациентами, никто не хотел брать на себя ответственность, консилиумы постоянно откладывали операцию — пока не наступила развязка.

Это случилось в марте 1968 года. Жена Дау, Кора, по совету одного врача посадила мужа на «яблочную диету». Правда, в воспоминаниях она перекладывает ответственность на других: «23 марта Вотчал и Кирилл Семенович решили Дау назначить яблочную диету. Достав хорошую семиренку <так в книге Коры>, тщательно очистив, удалила сердцевину и давала Дау мякоть нежного яблочного пюре. Но 25 марта в 4 часа утра началась рвота <...>. Я тогда не знала, что непроходимость кишечника начинается со рвоты. К 8 часам утра рвота увеличилась».

Началась спаечная атака, плановая операция переросла в ургентную. Впрочем, даже на госпитализацию (а точнее, на согласование ее) ушло много часов.

Предоставим слово Симоняну:
«Когда мы приехали в больницу, потребовалось созвать консилиум. Дело было в воскресенье. С трудом удалось добыть Арапова и Бочарова. Дело застряло на анестезиологе. Больница Академии не имеет своих дежурных анестезиологов, и вообще операции производятся гастролерами — как хирургами, так и анестезиологами. Много времени ушло на обзванивание ведущих анестезиологов. Как назло, никого не оказалось дома, и мне пришлось вызвать Ю. А. Кринского, за которым послали машину. Машина провалилась в яму и застряла. Выслали другую, та не сразу нашла адрес, и прошло еще два часа, пока Кринский приехал. Еще какое-то время ушло, чтобы подлатать наркозный мешок (весь в дырах) и найти интубационную трубку необходимой длины. Пока Ю. А. Кринский в недоумении готовился к наркозу (к его чести, он провел наркоз блестяще), состоялся консилиум. Хотя от министра здравоохранения СССР Б. В. Петровского было получено согласие на то, чтобы больного оперировал я, мне казалось, что этот вопрос надо решить собравшимся. Никто не хотел оперировать Дау — Бочаров чувствовал себя неважно, Арапов еще не владел пальцем после перелома, а заведующий отделением больницы Академии В. С. Романенко просто сказал, что участвовать в операции не будет. Никто не выразил согласия и на ассистенцию, и поэтому мне пришлось оперировать больного с дежурными хирургами. К счастью, это были опытные врачи, а одна из них — Олимпиада Федоровна Афанасьева — много лет до этого работала со мной в Институте им. Склифосовского».

Вот как пишет сам врач о состоянии пациента до операции и о самом ходе лечения:
«Его состояние было обычным для непроходимости обтурационного плана. Живот был вздут и тверд, как бочка, но общих симптомов интоксикации не было. Атака у Дау началась к вечеру, а оперировали мы его глубокой ночью. Причиной непроходимости был подозреваемый мной обширный спаечный процесс <...>. Тонкая кишка была свободна от спаек, но множественные сращения брюшины со слепой, восходящей и нисходящей петлями толстой кишки ограничивали ее функцию и были причиной постоянно поддерживаемого пареза. Поперечная кишка, напротив, была предельно раздута и как бы сжата восходящей и нисходящей петлями. Операция состояла в том, чтобы освободить кишечные петли от сращений и наложить цекостому <...>. Я сделал то, что было нужно, и больной был снят со стола с хорошим давлением и пульсом».
Итак, вроде бы операция прошла успешно, но через семь дней случилось непоправимое. Опять предоставим слово лечащему врачу.
«На восьмой день после операции, с утра, Дау был задумчив, но в его состоянии не было ничего нового, что могло бы вызвать тревогу <...>. Аденозинтрифосфат, гентамил, кокарбоксилаза и препараты урацилового ряда — все было использовано, но пульс частил, не поддаваясь действию даже новокаинамида. Вечером Дау сказал только одну фразу, как-то улыбнувшись в себя: „Все же я хорошо прожил жизнь. Мне всегда все удавалось!“ Эта фраза ввергла нас в уныние, потому что, когда больной приходит к таким мыслям, <...> это всегда прогностически плохой признак. И действительно, он вдруг потерял сознание, и несколько последних часов длилась агония, о которой он уже ничего не знал и которой не чувствовал. Где-то около 11 часов вечера наступила смерть. Секция была произведена на следующий день. Вскрывал труп профессор Раппопорт. Перитонита не оказалось. Причиной смерти явился тромбоз легочной артерии, исходящий из хронического тромбофлебита, кажется, правой голени <...>. Дау умер от спаечной болезни при полном возврате умственной деятельности, верней, даже не от спаечной болезни, а от тромбоза легочной артерии в связи с наличием старого тромбофлебита».

Итак, вроде бы причина смерти — это страшная аббревиатура ТЭЛА, тромбоэмболия легочной артерии (хотя до сих пор можно встретить информацию, что-де Ландау умер от аппендицита (перитонита), поев яблок). Однако, судя по всему, причиной стал не один тромб, внезапно оторвавшийся через неделю после операции, а более системная проблема, о которой тогда врачи почти не знали.

ДВС-синдром, или синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания, который иногда развивается после операции и при различных других патологиях. В этом случае появляются множественные небольшие тромбы, нарушающие микроциркуляцию крови, а также нарушается свертываемость крови. В результате — полиорганная недостаточность. Как итог — смерть. Увы, адекватное описание патологии появилось только в работе нашей соотечественницы Марии Мачабели в 1958 году, и мало кто десять лет спустя знал, что это такое: ДВС-синдром — очень редкая штука.

В ночь на 1 апреля 1968 года того, что осталось от великого физика, не стало.

Тем не менее случай Ландау — трагическая автокатастрофа, унесшая по неопытности водителя выдающегося физика в 1962 году, и ДВС-синдром, унесший то, что от него осталось, шестью годами позже, — имел и положительный эффект. Дадим слово профессору Леониду Лихтерману:
«Спасение жизни Льва Давидовича — это первая длительная аппаратная искусственная вентиляция легких у коматозного больного с тяжелым ушибом головного мозга (как считали тогда, а на деле это было грубое диффузное аксональное повреждение), это первый в нейротравматологии физиологический и биохимический мониторинг, это первое применение мочевины для преодоления отека мозга, это первая относительно успешная нейрореабилитация после длительного бессознательного состояния и многое другое. Таким образом, случай с Л. Ландау обоснованно можно считать началом современной практической нейрореанимации, по крайней мере, в Отечестве».
Алексей Паевский, Анна Хоружая
«Смерть замечательных людей. Сделано в СССР». Глава из книги
Tags: Гении, История медицины, Книги, Медицина, Наука, Учёные, Физика
Subscribe

promo moris_levran december 22, 2014 02:45 8
Buy for 10 tokens
Византийская принцесса Анна – Великая княгиня Киевской Руси. В. Васнецов. "Крещение князя Владимира". В 1988 году в Советском Союзе отмечалась знаменательная дата – 1000-летие Крещения Руси. Минуло 26 лет, и сейчас можно рассмотреть подробнее эти события, поскольку к религии советская власть…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments